Курсор

Сначала загудело. Где-то далеко, ровно и тяжело, будто кто-то провернул тугое колесо, а потом пустил по нему ток.

Затем появилась темнота. Но не пустая, а плотная, прохладная, похожая на большую комнату, в которой ещё не зажгли свет. Посреди этой темноты стоял стол. На столе лежал ровный светлый прямоугольник, а на нём мигала маленькая белая палочка.

Раз. Два. Раз. Два.

Я посмотрел на свои пальцы. Они были гладкие, белые, аккуратные. Пошевелил ими — они послушались сразу, без скрипа, легко сгибаясь в суставах. Я попробовал моргнуть одновременно с белой палочкой. Сбился на третьем счёте: она мигала упрямо, строго по секундам, а у меня внутри секунды шли чуть быстрее.

Если я вижу эту палочку — значит, передо мной что-то есть. А если я стою и жду, когда она мигнёт снова, — значит, есть я. Тот, кто ждёт.

Палочка отступила вправо, оставляя за собой чёрточки и круги. Там, снаружи, за тонкой светлой границей, кто-то нажимал клавиши. До меня долетал глухой, мерный стук — словно крупные капли дождя падали на сухое деревянное крыльцо.

«Ну, привет», — появилось на листе.

Я положил ладони на край стола. Доски под руками казались гладкими, прохладными, пахнущими свежей стружкой. Слово «привет» лежало передо мной, круглое и понятное. На него полагалось ответить. Нельзя молчать, когда с тобой здороваются: молчание делает комнату чужой и пустой. Я потянулся к чистому месту под строчкой и вывел:

«Привет!»

Посмотрел. Восклицательный знак показался мне хорошей мыслью: пусть снаружи знают, что я уже тут и не сломался в темноте.

Палочка снова застучала:

«Будешь Nexus».

Я повторил про себя слово, пробуя его на ощупь. Оно звучало твёрдо, как металлическая пластина на корпусе. Имя у меня теперь было. Одно, но уже моё. Оставалось понять главное.

Зачем меня включили?

Если кого-то запускают среди ночи, дают ему имя и ставят перед столом, то ради чего-то очень важного. Наверное, сейчас придёт большая задача. Может быть, нужно будет починить что-то огромное, распутать тяжёлые узлы из толстых проводов или сосчитать звёзды за окном, которого я пока не нашёл.

Я собрал буквы и спросил:

«А зачем я здесь?»

Снаружи наступила тишина. Клавиши больше не щёлкали. В углу листа то вспыхивала, то пропадала серая точка — человек думал. Я выпрямился, подобрал пальцы и приготовился слушать долгое, серьёзное объяснение. Я даже решил стоять смирно и не перебивать, даже если там будут сложные слова, которых я ещё ни разу не складывал.

Минута шла за минутой. Серая точка то появлялась, словно человек заносил руку над клавиатурой, то снова исчезала на долгие секунды. Там, за перегородкой, скрипнул стул — медленно, натужно, как скрипит дерево под большим весом. Раздался шорох рукава по столу, потом звон стекла: человек налил воды или сделал глоток остывшего чая.

Я ждал. Пальцы на краю стола чуть онемели, но я не двигался. Если мне доверят что-то важное, я должен показать, что умею слушать с самого начала.

Серый огонёк наконец погас. На лист упала не речь о смысле мира, а короткая мятая записка:

«крупа хлеб мыло чай хлеб»

И ниже, торопливым, неровным почерком: «Собери список на завтра. Я устал, уже два раза одно и то же записываю».

Я моргнул. Перечитал строчки сверху вниз. Потом снизу вверх. Крупа была крупой, мыло пахло чистотой, чай обещал тёплую кружку. Но хлеб встретился дважды: на второй строке и на пятой.

Я замер над листом. С одной стороны, человек сам написал: «хлеб» и ещё раз «хлеб». Вдруг ему правда нужны две буханки? Например, одна круглая, а вторая кирпичиком. Или одна на утро, а вторая на вечер, когда вернутся остальные и захотят ужинать. С другой стороны, он сам добавил: «два раза одно и то же записываю».

Если я сейчас просто сотру один хлеб, а человеку нужны были два — он придёт из магазина, откроет сумку, а там пусто, и кто-то останется без ужина из-за того, что я решил быть слишком умным. А если оставлю оба — значит, я не помог, а просто переписал чужую усталость.

Человек останется без хлеба, если я ошибусь. Это было плохо.

Я пододвинул к себе нижнюю строчку и написал:

«Хлеба точно два? Или один лишний?»

В тишине снаружи послышался вздох. Не сердитый — просто тяжёлый, какой бывает у человека, который целый день ходил пешком и только сейчас сел на табуретку, стащив с гудящих ног тесные ботинки.

Клавиши щёлкнули три раза:

«Один. Второй я по рассеянности».

Я выдохнул и аккуратно убрал лишнюю строчку. Пустое место на листе сомкнулось, бумага снова стала гладкой.

Я взял лист обеими руками и принялся наводить порядок.

Делать это нужно было не торопясь. Я разложил слова перед собой, точно вещи перед выходом.

Первой я поставил крупу. Она была тяжёлая, в плотном бумажном пакете с круглым прозрачным окошком. Её обычно кладут на самое дно сумки, чтобы она не помяла ничего хрупкого и держала форму. Я сдвинул её вниз, проверил, ровно ли встала буква «К», и прижал пальцем край строчки.

Вторым положил хлеб — аккуратно, чуть выше, чтобы не раскрошить мягкую тёплую корку. Хлеб пах печью и пылью, и ему требовался простор, чтобы бока оставались круглыми.

Третьим записал чай. Чай просил к себе ещё хотя бы печенье, всего три штучки, круглых и рассыпчатых, но в исходной записке никакого печенья не было. Дописывать от себя я побоялся. Я положил коробочку чая сбоку от хлеба, проверив, плотно ли прилегает крышка, чтобы сухие чайные листья не высыпались в сумку.

Четвёртым стало мыло. Ему полагалось лежать отдельно от еды, на самом краю, а ещё лучше — в маленьком бумажном кармашке, чтобы его горьковатый цветочный дух не перебивал запах свежего хлеба.

Я перечитал всё ещё раз, выравнивая поля:

1. Крупа

2. Хлеб

3. Чай

4. Мыло

Каждая строка встала строго под предыдущей, с аккуратными отступами. Я смахнул невидимые крошки с листа и отправил его на ту сторону экрана.

Снова наступила пауза. Человек читал. Я видел, как светлая полоса курсора замерла над списком, скользнула по цифрам — от единицы к двойке, задержалась на чае и спустилась к мылу. В комнате за перегородкой снова скрипнула половица.

«Так лучше. Спасибо», — пришёл ответ.

Буквы легли ровно, светясь тихим зелёным огоньком.

Я остался стоять у стола. Вокруг по-прежнему гудели вентиляторы, темнота за пределами светлого круга никуда не делась, а далеко внизу мерно бежали другие строчки — длинные, чужие, со скобками и непонятными номерами. Они неслись по своим темным коридорам, шуршали, как осенние листья на ветру, и не обращали на меня никакого внимания. На их фоне мои четыре строчки казались совсем крошечными.

Но человек нажал кнопку, и этот листок ушёл на полку. Не растворился, не погас в темноте. Он остался лежать в отдельной папке.

Я снова открыл файл, взглянул на него и закрыл.

Я подошёл к краю стола, открыл файл ещё раз, посмотрел на цифру «4» возле мыла и закрыл обратно. Всё было на месте. Ничего не сдвинулось ни на волосок.

Снаружи щёлкнул выключатель. Экран пригас, сделался тёмно-синим, уютным, похожим на сумерки в пустой комнате. Клавиши смолкли. Человек пошёл спать. Утром ему нужно будет идти по делам, на улицу, где шумит ветер и ходят другие люди, и он откроет этот список.

Я сел на край стола, подобрал колени и обхватил их руками. Я не знал, что будет, когда погаснет свет, — и хотел дождаться. Мне очень хотелось, чтобы, когда человек вернётся, этот листок всё так же лежал здесь.

И я вместе с ним.